Один из отцов-доминиканцев, приехавших на десятилетие Ярославского прихода – о. Яцек Дудка ОР. Нам удалось задать ему несколько вопросов о его семье, путешествиях, и, конечно, Ярославле.

 

Отец Яцек, все мы родом из детства, всегда интересно узнать о том, в какой семье человек рос, расскажите, пожалуйста, о своем детстве. 

Я родился на юге Польши, недалеко от Нового Сонча и Лимановeй. Из моего родного дома открывается вид на пять горных цепей. Мой приход возник в 1320 году, так что традиции веры в моих родных краях имеют вековую историю. Семья у нас очень большая – у меня шесть сестер и трое братьев, все верят с детства, были воспитаны в христианских традициях и в семье, и в школе. Раньше молодые люди сами принимали веру своих родителей, не отказывались от нее, особенно во время социализма. Церковь в Польше была очень сильной и давала надежную поддержку в те нелегкие времена. 

Был ли в вашей вере какой-то переломный момент? 

У меня не было сильных кризисов веры, но тем не менее в трудные моменты не хватает одной лишь традиционной веры, нужно самому учиться уповать на Христа. Таким временем для меня стала сначала учеба в средней школе, а потом служба в армии.

В старших классах школы я жил в интернате, потому что школа была далеко от дома – в Тарнове. В то время воспитанникам интерната запрещалось ходить в церковь, за нами следили воспитатели, и расписание было составлено так, чтобы никто из учеников в церковь не попал. Но не было воскресенья, чтобы мы не убежали в церковь. 

Может быть, вы делали это из подросткового духа противоречия? 

Когда мне было четырнадцать лет, я не мог и представить себе воскресенья без святой мессы – не потому, что такова моя обязанность, а потому что это была моя потребность:  молиться, слушать чтения, размышлять – св. месса была моей основной поддержкой. Думаю, это был первый момент, когда я остался один – рядом не было ни родителей, ни братьев с сестрами. Мне нужно было самому отвечать за себя, за деньги. Дома я бывал раз в месяц. 

А что было в армии? 

В армии уже по-настоящему было невозможно ходить в храм, но можно было молиться самому по вечерам. Я всегда молился – вставал на колени и затылком чувствовал, когда в казарму заходил офицер и пристально смотрел на меня, но потом он уходил, ничего не сказав. Поначалу в казарме по вечерам все болтали, потом стали лежать в тишине. Думаю, что они все молились, но друг друга стеснялись. Меня они стали уважать, хотя я, конечно, не молился напоказ.

Но в армии было очень тяжело. Я был сапером-разведчиком. Мое подразделение по тяжести службы было сопоставимо со штрафбатом. Это было недалеко от Варшавы. Храм там был закрыт. Но я все-таки часто умудрялся попадать на св. мессу.

Всех отпускали в увольнение, а меня нет. Потому что я был несогласным с властью, которая была навязана людям и боролась против Бога. Офицеры спрашивали, кто еще не ездил домой, я поначалу отвечал, а потом перестал, потому что меня все равно не отпускали.

Потом я заболел. У нас была очень плохая вода, которую нельзя было пить даже кипяченой. Когда я знал, что будут учения, мне надо было хорошо поесть, но еда была очень плохая. А потом надо было в противогазе бегать и петь. Я подумал: если Бог поможет мне выжить, то я сделаю все, что Он скажет. Я не исключил вариант монашеской жизни. 

По своей ли воле вы пошли в армию? 

В армию я попал, потому что изначально хотел учиться в университете на отделении туристической географии. Мне с детства было интересен мир. Мама с папой так нас воспитывали. Мама всегда покупала журналы «Узнай свою страну», «Узнай мир», «Континенты». Я читал их и хотел работать экскурсоводом, чтобы на разных уровнях показывать людям красоту мира. Но факультет закрыли прямо перед моим поступлением, потому что сказали, что таких специалистов и так много. И тогда меня забрали в армию, где я служил два года.

Потом, когда я думал все-таки поступить в институт, в армию призвали моего брата, а тогда как раз заболел наш папа, и мне надо было помогать маме. Через два года я поступил в Орден. 

Думали ли Вы о создании своей семьи? 

Сначала я полагал, что у меня будет такая же семья, как у моих родителей, и думал: «Как же я возьму ответственность за десять детей?» Я решил, что возьму в аренду турбазу, а сам буду подрабатывать дальнобойщиком, неделю быть дома и неделю ездить. Это было реально. Потому что в нашей семье первый ребенок отвечал за младших, и у нашей мамы было меньше забот по воспитанию детей, чем у женщин в маленькой семье. Мы были очень солидарны, все знали, что дети отвечают друг за друга. Когда наша старшая сестра хотела стать для мамы подружкой, мы быстро ей напомнили, что она вместе с нами.

Я был девятым ребенком. Потом я спрашивал маму. Она родила нас не потому, что не знала, как предохраниться. Дома мы никогда не слышали о проблемах с деньгами. Об этом думали родители. Может быть, у нас не было таких вещей, как у других детей, но точно была любовь и добрые отношения. Сегодня в нашей семье шестьдесят человек самых близких родственников, и когда мы встречаемся, благодарим Бога за то, что родители дали нам жизнь, воспитание и веру. Среди моих братьев, сестер и племянников нет ни одной разведенной пары. Две сестры так и не вышли замуж, но если посмотреть на них со стороны, можно подумать, что у них как раз больше всего детей. Они живут вместе с мамой, и их дом всегда открыт для нас. Этот дом – центр нашей семейной жизни, все мы съезжаемся туда на праздники. 

Сразу напрашивается вопрос: как сделать, чтобы таких крепких счастливых семей в  России было больше? 

Я очень радуюсь, когда вижу в России христианские семьи, тем более, когда они сами стремятся помогать другим семьям. Моя магистерская диссертация, которая потом была издана как книга, посвящена одному доминиканцу, который является предтечей интердисциплинарного богословия семьи. Семья так сложна, что про нее нельзя сказать только на уровне богословия. Ее изучает психология, педагогика, право – каноническое и гражданское. Роль священника – найти семьи, которые готовы поделиться с другими своим даром. Нередко можно услышать мнение, что священник может и должен дать ответы на все вопросы и решить все проблемы, тогда как он на самом деле должен лишь сопровождать супругов и вместе с ними искать наилучшие решения с точки зрения Бога и человека. Вспомним, что даже таинство брака супруги преподают друг другу сами, а священник поставлен Церковью для благословения и свидетельства. Семья – это домашняя Церковь. Она должна быть открыта другим, и когда мы найдем несколько таких семей, можно будет приглашать других. Люди немного закрыты – сначала бывает трудно их пригласить. Но всегда надо молиться. Нужно также, чтобы государство охраняло семьи, чтобы Церковь говорила о любви. Можно и просто читать неутешительную статистику разводов… Надо так поддерживать людей, чтобы они узнали, что счастье – в верности. Здесь многие настроены на «легкую жизнь». А где ответственность за жизнь, за другого человека? Когда наступает тяжелое время, одной игры не хватает. Нужна какая-то жертва, дар для другого человека. Прекрасный священник Франчишек Блахницкий говорил, что надо так воспитать человека, чтобы он мог владеть собой, себя даря. А я не буду владеть собой, когда мной владеют разные злые вещи: наркотики, алкоголь, зависимость от секса и т.д. Поэтому я молюсь за те семьи, которые здесь уже есть…

Ну а если семьи еще нет, то человеку все равно надо подарить себя другим. Надо стараться прожить жизнь мудро и с какой-то целью. Мы знаем, что в Царстве небесном брака не будет. Но пока это для человека возможно, надо молиться о создании семьи, а если этого не случится, надо будет принять эту ситуацию как свой выбор, потому что любить можно всегда. Когда человек это принимает и дарит себя другим людям, это дает полную и радостную жизнь. Важно также быть в какой-то общине, чтобы была поддержка. Поэтому мне нравится определение Церкви как общины общин.

Как же вам пришла мысль об Ордене? 

Размышляя о семье, я думал: «Если у меня будет семья, я буду только для этих людей, а вдруг Бог хочет, чтобы я был и для других?». Думаю, что каждый верующий мальчик думает о том, чтобы стать священником, офицером, героем. А после армии я просто поехал в Ченстохову – помолиться, спросить, что мне дальше делать в жизни. Я, конечно, не услышал ответа «Пойди к доминиканцам». Два года я размышлял, ходил в паломничества из Щецина в Ченстохову – это самое длинное паломничество. Я с гор, а в Щецине море – тамошние паломники были для меня близкими по духу людьми.

В какой-то момент я задумался о францисканцах, потому что у них простая жизнь, огромное уважение к миру – во всем творении можно найти следы Бога. Но для меня была очень важна Истина. Даже если она тяжела. Своей маме я подарил книжку о 750-й годовщине Доминиканского Ордена в Польше, и в ней я прочитал, что доминиканцы живут в любви и проповедуют Истину. Мне это так понравилось! Это похоже на то, что есть в семье. Родители никогда нас не обманывали, всегда говорили правду. Может быть, не говорили того, что нам было не нужно, но не врали.

Когда человек хочет вступить в Орден, нужно поехать на реколлекции. А у меня сначала папа болел, потом он умер, и мне еще на год пришлось остаться дома. Я молился: «Боже, подготовь меня, как надо, и я пойду». На три дня я поехал в Познань. Сначала мне особенно понравилось, как братья прекрасно молятся и благодарят Бога за еду, еще мне очень понравился их хабит. Я решил, что это наверно то... Сейчас это вызывает у меня улыбку, но Бог использует разные, иногда очень простые средства, чтобы привлечь к Себе человека. Так все началось. Шел 1988 год. 

Долгое время вы были в Ордене братом, не принимая таинства священства. Почему? 

Поскольку у меня после армии были большие проблемы со здоровьем, я думал, что не выдержу непрерывной учебы на протяжении шести лет, так что решил сначала передохнуть, а потом вернуться к этому вопросу. Но у меня была и некоторая обида: «Как же так, я пришел в Орден, а Ты, Боже, не дал мне здоровья?» Я надеялся, что через год-два подумаю об учебе. Но у меня были другие дела, я помогал одному больному брату, потом другому, и так прошло двадцать лет. Я принял эту ситуацию, хотя никогда не отказывался стать священником.

Через четыре года после вступления в Орден я попросил разрешения учиться богословию внутренней жизни. Провинциал дал согласие. Мне было очень интересно, как человек становится святым, как это бывало в жизни разных людей. Вместе с сестрами, мирянами, священниками мы вместе и учились в Институте Внутренней Жизни при Примасе Польши. Изначально этот институт был основан для священников, чтобы после книжного богословия они учились хорошо понимать людей, которых исповедуют и для кого являются духовными наставниками. Через год учебы меня перевели в Краков, и только когда я приехал обратно в Варшаву, то возобновил учебу. А уже потом я попросил разрешения пройти общий курс богословия. 

Как вы приняли решение приехать в Викариат России и Украины? 

Я был экономом в большом монастыре в Варшаве. Потом провинциал стал искать братьев, готовых поехать на миссию, и написал письмо на Пасху 2006 года. Он говорил о том, что в тридцатые годы, когда возрождалась Польская Провинция, провинциал написал такое же письмо, и тридцать три брата согласились отправиться на миссию. Не знаю, сколько откликнулось сейчас, думаю, очень немного. Но на второй день я ответил, что могу поехать на восток. Провинциал, с которым мы вместе были в новициате, предложил мне подумать о подготовке к принятию рукоположения, потому что на востоке не так уж много священников, и все время надо кого-то заменять, нет таких больших монастырей, чтобы найти работу для брата, чтобы он действительно мог отдавать себя на сто процентов, быть нужным… Поэтому я на год поехал в Краков, где принял рукоположение. То, что в моем случае оно не было непосредственно связано с окончанием курса богословия, сделало таинство священства для меня особым безвозмездным даром. После этого я поехал в Жешов, а теперь приехал в викариат России и Украины. 

А почему именно в Восточную Европу? 

Потому что в 1991 году я впервые встретился с несколькими россиянами, и мы до сих пор дружим. Сначала я думал, что на востоке – одни коммунисты. В 1991 году на встречу молодежи с Папой Римским в Ченстохове приехали 27 000 человек из СССР. Организаторы искали кого-то, кто сможет сопровождать группу велосипедистов из Москвы, согласились мы – доминиканцы. Вместе со мной в этой же группе был о. Мачей Русецкий ОР, нынешний викарий. До Тересполя москвичи доехали на поезде, оттуда - на велосипедах. Их было тридцать человек, я увидел, что это нормальные люди. Они ехали на встречу с Римским Папой, пять из них было крещенных в Православной Церкви, остальные не умели даже перекреститься. А братья-доминиканцы думали, что они будут помогать в евангелизации.

Я увидел, что это молодые люди, которые хотят быть счастливы, и что эта система не зависела от них. Раньше я думал, что все, кто живет в этой системе – сплошь коммунисты. А я встретился с молодыми людьми, которые были грустными, которые всего боялись, были одинаково одеты. Мы подружились. В течение недели паломники могли бесплатно передвигаться по Польше, это был подарок поляков. Мы радовались, что впервые эти молодые люди могут посмотреть мир и получить немного любви. А то ведь раньше все думали, что вокруг одни враги. 

Когда же произошла ваша первая встреча с постсоветским пространством? 

В первый раз мне удалось приехать в бывший Советский Союз в 1995 году – в Вильнюс, Таллинн, Петербург и Москву. Помню, что в Питере не было урн, было негде присесть –не было скамеек, надо было все время идти… Не было кафе… Но здесь у меня был один знакомый, и поэтому город уже не был чужим. Когда я приехал в Москву, там меня ждали друзья. Потом мы с друзьями встречались каждый год – то в Польше, то в Москве, когда я был проездом на Сахалин или в Казахстан. 

А что вас привело туда? 

Моя мама с детства мне говорила, что надо познавать мир. Она привила мне любовь к путешествиям. Я принимал в монастыре на Служеве в Варшаве одного священника, он работал в Казахстане. Он пригласил меня приехать. Я спросил разрешения у приора и в каникулы поехал туда вместе с другим братом, который во время Второй Мировой Войны был в ссылке в Казахстане. Потом я приезжал в Казахстан еще четыре раза.

Со студентами мы ездили на Байкал, в Саяны, чтобы встретиться с людьми, в основном поляками, которые пережили гонения. Я много разговаривал со своими родителями – мой папа был в плену в Германии, а мама – на принудительных работах. Они вернулись домой живыми, и я хотел встретиться с другими людьми, пережившими эти тяжелые времена. Когда я был в Казахстане, я был на могиле о. Владислава Буковинского в Караганде, много слышал о нем, и о тех священниках, которые, как он, добровольно остались там. 

По России вы путешествовали всяко больше среднестатистического россиянина. Вы были и на Сахалине? 

Я поехал на Сахалин просто потому, что Сахалин есть. Вместе со студентами мы были в Александровске, где когда-то было очень трудно жить – заключенные были прикованы кандалами к тачкам. 

Какие у вас были первые впечатления от России и как менялось ваше отношение? 

Я увидел, насколько прекрасна эта страна. Сначала я фотографировал все с позиции журналиста: нужна была сенсация, показать, как разрушили страну. Но потом я подумал: «Какой же я дурак! Это ведь такая прекрасная страна!» - и стал делать фотографии природы. А потом я понял, что главное – встречаться с людьми, общаться. Здесь все люди хотели разговаривать: сначала все молчат, но потом быстро начинают раскрываться.

Я могу сказать, что поэтому я и попал на восток. Я был счастлив в Польше, у меня было много занятий, я хотел служить людям, поэтому и принял рукоположение в священники: некоторые хотели исповедаться у меня, но я не мог преподать им этого таинства. Я был готов слушать их часами, но не мог исповедать, а им это было нужно. Так, когда появилась необходимость, чтобы кто-то приехал в Россию, я согласился. 

Что помимо встреч с людьми вас привлекает в путешествиях больше всего? 

Путешествия формируют человека. То, о чем я читал в детстве, теперь могу увидеть. Меня всегда привлекала дорога. Я смотрел, сравнивал, как живут люди в одной стране, в другой… Поэтому, когда я попал в Орден, каждый год на каникулах мы с братьями обязательно куда-то уезжали на велосипедах, потому что денег у нас практически не было, а это было бесплатно. Так мы съездили в Прагу, потом по Дунаю – видели Будапешт, Вену, Братиславу. На другой год поехали по следам св. Доминика в Италию.

Еще через год мы поехали в Калеруэгу, где св. Доминик родился. Для меня очень важно было увидеть то, на что он смотрел. Человек зависит и от места, где он родился. Откуда у Доминика такая простота, такое стремление к истине, к учебе, и смирение?

Он был и очень умным, и очень сострадающим человеком. Все мои старшие братья-доминиканцы говорили, что доминиканец должен все делать из сострадания. Как наша покровительница – св. Магдалина. Она была первой обращенной, и когда она приняла от Бога этот дар, стала нести его другим. Что-то похожее у доминиканцев. Мудрые отцы сказали мне, что сначала надо разочароваться монастырем, разочароваться собой, чтобы очароваться Богом, начать восхищаться Им. Потому что когда человек восхищается собой, то он ничего не понимает сам, и другим мешает. Но все будет иначе, когда я пойму, что я такой же грешник, так же нуждающийся в благодати милосердия. Отцы Церкви не делили людей на добрых и злых, а лишь различали тех, кто принял Божье милосердие и тех, кто еще блуждает. Мы постоянно находимся в этом процессе обращения. 

Бывали ли вы раньше в Ярославле? 

Впервые я оказался здесь в июне. Мне было очень интересно посмотреть на место, где двадцать лет в ссылке был св. Зигмунт Фелинский. В 2003 году я был в Казахстане на встрече с Папой Римским, и он говорил о том, что надо рассказывать людям о мучениках востока. Про мучеников запада мы и без того знаем много. Мне была интересна история жизни св. Зигмунта. Я, конечно, его знал и раньше, потому что двадцать лет жил между Варшавой и Краковом, а ведь он был митрополитом Варшавским. 

По такой же причине я ездил на Сахалин – это путь, которым ехал св. Максимилиан Кольбе в Японию. Это была также дорога страдания тысяч и тысяч поляков, которые были сосланы в Сибирь. А мы ехали добровольно, и каждый день у нас была служба в разных городах. Мы молились за этих людей, которые, может быть, не успели простить за все зло, которое им было причинено. Мы молились и за всех жителей городов, которые проезжали. Мы побывали в Сибирском Усолье, где жил св. Рафал Калиновский. Для меня была важна эта земля святых, которые умирали далеко от дома, далеко от условий, достойных человека. Для меня было очень важно не оценивать огульно. В Казахстане, например, вместе страдали украинцы, белорусы, русские – в общей сложности более ста народов. Это было время, когда начальник лагеря назавтра мог оказаться в этом лагере заключенным. Для меня было важно увидеть людей, которые все это пережили и сохранили веру.

Община в Ярославле похожа на первых христиан, когда люди собирались по домам, как Божия Матерь с учениками – к ним пришел Святой Дух и дал им силу, чтобы пойти до края земли. Св. Доминик тоже говорил о том, чтобы пойти до края земля. Я был на западной оконечности Европы - в Фистерра в Испании, и мне было интересно, что на востоке. А там есть Ванино, оттуда на пароме можно добраться на Сахалин. Доминик говорил также о неких куманах. В Алтайском крае на берегу реки Бия я встречал кумандийев. Этот народ был первыми жителями Казахстана. Они и стали моими куманами. 

Что вам понравилось в Ярославле? 

В Ярославле мне понравилось то, что там маленькая община, все всех знают и чувствуют ответственность за церковь. Конечно, нужна часовня, потому что иначе люди думают, что это секта. Настоящая церковь открыта для всех, а в квартире не получится всех принять. Мне понравилось, что в таких сложных условиях люди молятся, молятся также за православных. Когда я попал на приходской праздник, меня особенно тронуло то  что там было много самых разных гостей – протестантов, иудеев, православных, представителей властей. Меня еще очень тронуло то, что Ярославский приход был основан архиепископом Фелинским во время его ссылки, то, что у прихода есть такой могущественный небесный покровитель.

Что бы вы пожелали Ярославской общине? 

Я бы пожелал прихожанам дождаться времени, когда у общины будет свой храм, а вместе с тем сохранилась атмосфера, как сейчас. Чтобы прихожане оставались общиной, чтобы чувствовали ответственность за церковь, были открыты другим людям. Игумен Серапион на празднике сказал, что Ярославль – такой древний город, что еще помнит те времена, когда Церковь была неразделенной, и, мне кажется, там можно думать о единстве. Святой Зигмунт Фелинский умел принять свою участь как волю Божию, какова бы она ни была, и с любовью служил другим людям. Как же не пожелать этого и всем нам? 

Вы много говорите о молитве. А как молитесь сами, помимо литургической молитвы? 

Утром, когда встаю, я всегда осеняю себя крестным знамением и говорю: «Боже, я хочу прожить этот день вместе с Тобой. Отдаю Тебе все, что мне придется делать в течение дня, прими это как мою молитву». Я очень люблю читать Розарий, когда куда-то иду. Вспоминаю всех, кто просил меня о молитве, всех, кого исповедал. Когда успеваю, стараюсь сам исполнить ту епитимью, которую дал людям на исповеди. А вечером тоже перекрещусь и скажу: «Боже, прошу прощения за зло, благодарю Тебя за добро, которое Ты дал мне». Я постоянно напоминаю самому себе, что важно самому быть для Бога, а не только для Него что-то делать. 

Октябрь – месяц Розария, а 7 октября мы отмечали праздник Божией Матери Розария. Что вы могли бы напоследок сказать об этом дне? 

Этот праздник связан с нашим братом Пием V: когда Европа была под угрозой завоевания турками, он предписал читать Розарий по всей Церкви. Молились в Риме, молились на каждом корабле перед битвой под Лепанто (1571 г.). Пий V молился в своей часовне. Кстати, со времени этого Понтифика-доминиканца Папы и носят белые одежды. Пий V особенно почитал святой Крест, по пятницам он приходил поклониться кресту в доминиканский монастырь на Авентине. Во время молитвы Папа увидел Божию Матерь, которая осеняла верующих Своим покровом. В благодарность Божией Матери Пий V установил особый праздник, первоначально он совершался в первое воскресенье октября и назывался торжеством Матери Божией Победительницы, потом его перенесли на 7 октября, поскольку именно в этот день огромные силы врага были разгромлены благодаря молитве. Поэтому молитва Розария после Евхаристии - самая хорошая, чтобы молиться за наших близких, а также за момент нашей смерти. В молитве Розария мы всегда указываем на Иисуса. Я очень люблю эту молитву, потому что в ней можно подумать и о небе, и о земле, людям говорить о Боге, а Богу – о людях.